Николай Алексеевич Киреев

Командир добровольческого отряда на Тимокском направлении в 1876 году

Николай Алексеевич Киреев (1841-1876), бывший штабс-ротмистр лейб-гвардии Конного полка и деятельный участник славянских благотворительных кругов, прибыл в Белград в начале июня 1876 года. На сербской службе он получил чин майора и был назначен начальником сербских и болгарских добровольческих чет в районе Заечара. После недолгого боевого пути на направлении Кадибогаз – Белоградчик – Раковица он погиб перед турецкими укреплениями 6/18 июля. Его гибель стала мощным стимулом для русского добровольческого движения.

Николай Алексеевич Киреев родился в старинной русской дворянской семье. В литературе чаще всего указывается дата 10/22 августа 1841 года, тогда как некоторые современные базы данных называют 1 января; ввиду расхождения в основном тексте мы сохраняем лишь год рождения. Он был младшим братом Александра Алексеевича Киреева, генерала и писателя-славянофила, и Ольги Алексеевны Новиковой, известной публицистки и посредницы в русско-британских кругах.

Он окончил Пажеский корпус и служил в лейб-гвардии Конном полку. Действительную службу оставил в чине штабс-ротмистра. С 1868 года участвовал в славянском благотворительном движении, собирал пожертвования и организовывал помощь христианскому населению Балкан. Его отъезд в 1876 году не был импульсивным поступком: ему предшествовали годы работы в сети славянских комитетов, контакты с Аксаковым, балканскими политическими деятелями и представителями повстанцев.

Согласно переписке, опубликованной историком Сергеем А. Никитиным и проанализированной Ириной В. Чуркиной, в начале июня 1876 года Киреев отправился в Сербию и прибыл в Белград. Первоначально он намеревался провести в Сербии около недели, затем вернуться в Бухарест и продолжить путь в Константинополь. Начало войны и возможность непосредственного участия изменили его планы: он остался в Сербии и вступил в сербскую армию.

Положение Киреева в источниках обозначается словами «командир», «отрядный начальник» или «начальник добровольческих чет». Он командовал не однородным русским отрядом, а менявшейся по составу группировкой сербских и болгарских добровольцев, к которой присоединялись части сербского народного ополчения. В районе Заечара находились болгарские добровольческие четы Панайота Хитова, Филипа Тотю, Ильи Маркова и Ивана из Вртопа. Задача Киреева заключалась в том, чтобы связать их опыт четнической борьбы с оперативным планом Тимокской армии.

После сбора под Заечаром добровольческие четы двигались через Вратарницу и Корита к границе. В научной литературе отмечается, что 19 июня/1 июля, в день объявления Сербией войны по старому календарю, Киреев со своим отрядом выступил к Кадибогазу и участвовал в первой стычке с турецкими войсками.

Письма Киреева показывают, что до приезда в Сербию он выступал организатором снабжения и политическим посредником. В письме брату от 16 мая 1876 года он сообщил, что получил из Санкт-Петербурга 5 000 рублей и израсходовал их на покупку «льна» – условного наименования оружия. Он просил прислать еще 15 000 рублей, также предназначенных для вооружения добровольцев.

С письмом была связана дополнительная записка Герцеговинской комиссии Петербургского славянского комитета об Апрельском восстании в Болгарии. В ней Киреев описывал насилие османских властей и башибузуков, сожжение христианских сел и поток беженцев. Современный историк Чуркина предупреждает, что Киреев неточно реконструировал подготовку и начало восстания, однако записка остается важным свидетельством о сведениях, которыми располагали русские славянофильские круги.

Другие письма и записки сообщают о беседах с австро-венгерским министром Дьюлой Андраши, русским консулом Александром Иониным и балканскими представителями, а также о распределении денежных средств для Боснии, Герцеговины, Черногории и болгарских отрядов. Согласно указанию Чуркиной, ключевой публикацией является работа С. А. Никитина «Письма и записки Н. А. Киреева о балканских событиях 1876 года».

После артиллерийской подготовки Киреев лично повел своих людей на штурм турецких окопов. Согласно старой Военной энциклопедии, он был тяжело ранен в грудь, но продолжал идти с обнаженной саблей, пока второе попадание, примерно в сорока шагах от укрепления, не свалило его с ног. В других источниках говорится о нескольких попаданиях; достоверно установить число ран невозможно, однако общее ядро свидетельств ясно: он погиб во главе атаки, непосредственно перед турецкой позицией.

Его гибель сильно подействовала на подразделения, которые отступили, оставив тело на поле боя. Парламентер, направленный к Осман-паше для получения тела, не был принят, и по нему открыли огонь. Далее источники сообщают, что тело было изуродовано и что достоверно опознать его либо извлечь останки не представлялось возможным. Поэтому более поздние памятные знаки в Раковице, Подгорье и селе Киреево являются прежде всего местами памяти.

Заупокойную службу в Белграде совершил митрополит Михаил в присутствии княгини Наталии. Весть о гибели быстро распространилась по России. Иван С. Аксаков в речи 6 ноября 1876 года отметил, что смерть первого русского добровольца, павшего в этой войне, вызвала к жизни тысячи последователей. В случае Киреева это и есть исторически наиболее значимый «уход из Сербии»: он не покинул Сербию живым; его боевой путь завершился на османской стороне границы, у села Раковица.

Письмо матери Николая А. Киреева генералу М. Г. Черняеву

Глубокоуважаемый Михаил Григорьевич!

Как мать покойного Николая Алексеевича Киреева, я считаю себя вправе обратиться к Вам с этими строками и выразить в них всю скорбь русской матери, охватившую меня, когда сегодня в газете «Гражданин» я прочитала известие о том, что Вы находитесь в изгнании за Ваше мужественное служение святому делу славянских мучеников и что Вашей семьи нет рядом с Вами.

Из-за этого одиночества Ваши страдания стали еще тяжелее, но русский народ умеет ценить Ваше самопожертвование и будет долго помнить все, что Вы сделали для наших несчастных славянских братьев.

Очевидно, Богу было угодно призвать к Себе еще больше жертв, подобных моему сыну, раз Он допустил подписание протокола, содержащего требования Англии, столь позорные для нашей национальной чести в глазах народа и чреватые в ближайшем будущем страшными последствиями для всех.

Вы так долго сдерживали дикую надменность наших врагов, и бывали мгновения, когда мы, русские, на чужой земле с надеждой смотрели на возможность улучшения участи славянских народов.

Теперь эта надежда должна рухнуть, и моя боль, которую до сих пор сдерживала христианская надежда, – естественная боль матери, потерявшей такого сына, каким был мой, – теперь дает о себе знать еще сильнее, когда я вижу такой конец всему тому, что было свято и для Вас, и для него.

Примите же, Михаил Григорьевич, благосклонно и от меня, старой и скорбящей женщины, глубокое сочувствие, которое каждый честный человек питает к Вашему мужественному, истинно русскому характеру, а вместе с ним и русский привет:

Христос воскресе!                                                                                                                            По газетным известиям я надеялась увидеть Вас во Флоренции, но лишь вчера узнала, что Вы еще некоторое время, а быть может, и дольше, останетесь в Англии.

Позвольте мне просить Вас сообщить, где и у кого я могу получить крест, снятый с моего погибшего сына. Я так далеко от России и пока не знаю, когда вернусь на родину. Наши обстоятельства все еще не позволяют мне возвратиться, поэтому прошу Вас ответить, что стало с этой единственной памятью, оставшейся у меня после сына, – с этой драгоценной реликвией, которая мне дороже всего на свете. Прошу Вас верить, что и остальные мои дети разделяют мою преданность и уважение к Вам и готовы доказать это делом.

Когда Вы вернетесь в Россию? Или будете и далее служить святому делу? Оно еще не завершено, и дай Бог, чтобы начатое не оказалось напрасным, несмотря на все потери и тяжкие жертвы, понесенные в том числе и моей семьей!

Всегда душой Вам преданная,
Александра Киреева

Флоренция, улица Монтебелло, 26
3 апреля 1877 года